Tkalenko Daily Journal

Совершая прыжок с 18-метровой осветительной вышки, трюкач перелетел страховку и оказался в удивительном месте…

Эта история началась почти 20 лет назад. Кто-то предложил председателю поселкового совета пгт. Раздельное пригласить на День города каскадерское шоу. Идея, в общем, понравилась.

Хмурым воскресным утром 29 сентября 1989 года старенький «ЛиАЗ» вкатился в празднично украшенный пгт. и, весело подпрыгивая на рытвинах, направился к стадиону. Он вез главных и долгожданных героев праздника — каскадерскую группу Владимира Жарикова.

Гена Островитянин сидел у окна автобуса и безрадостно осматривал пейзаж. Его величество Кинематограф умер… Да здравствует кино! Лишь три недели назад он наконец-то нашел себе пристанище у одного знакомого в Одессе. В его трехкомнатной квартире он был одновременно и сторожем, и телохранителем. А все лето кочевал по чужим дачам и пионерским лагерям, перебиваясь случайными подработками. Многие его знакомые группировались по бригадам и бандам. Гена хотел поначалу идти в «Беркут», но там нужна была прописка, а он птица вольная. Значит, придется идти в разбойники. Именно «разбойники», подумал Гена, а не в какие-нибудь бандиты. Но если уж куда-то и идти, то только «по-крутому»… Есть один хороший вариант — хозяин квартиры жалуется, что какие-то гости захожие его беспокоят, пугают. Нужно будет их найти и… не замочить, конечно, но поломать по-взрослому. А потом уже самому выбрать себе банду, какая понравится. Тоже ведь люди группы риска…

Жариков позвонил неожиданно: собираемся завтра — есть работа. Халтура.

26-летний Гена, мастер спорта по самбо и дзюдо, специализировался на высотных падениях и трюках с огнем. За прыжок с осветительной вышки босс предлагал ему 100 рублей (по тем временам это почти месячная зарплата инженера).

Гена прыгал на картонные коробки, собранные по базарам и магазинам. Расставлял их в порядке кирпичной кладки из расчета полтора метра страховки на десять метров высоты. Ящики накрывались брезентом и стягивались одним витком шпагата. Верхние ряды страховки от удара падающего тела разбивались вдребезги, а нижние сминались, плавно затормаживая падение. Простая и гениальная страховка, придуманная французскими каскадерами.

С таких высот Гена сигал десятки раз. Самая большая высота — внешняя сторона стадиона «Шахтер» в Донецке. Около 24-х метров (10-этажный дом).

Все всегда получалось, и никаких болевых ощущений.

Каскадеры просили организаторов праздника в Раздельном подготовить необходимое снаряжение, достать побольше картонных ящиков. Те собрали немного.

И начался праздник. Стадион битком набился празднично возбужденной публикой, радостно взирающей на разворачивающееся на поле действо. Каскадеры прыгали на ходу с какого-то грузовика, предоставленного руководством города, кувыркались, «чудом» увиливали от столкновения с потертым «запорожцем», резво носящимся по полю.

Сердце Гены ныло от тоски, когда он смотрел на эти жалкие попытки своих друзей развеселить публику. Веселить было нечем. Ни костюмов, ни реквизита, ни техники, ни оборудования. Картонных ящиков для страховки и тех не хватает…

Ребята закончили свое выступление на поле, и их глаза устремились на Гену. Пора. Владимир Жариков, провожая его до вышки, сказал:

— Мало страховки, Гена, лучше не прыгай.

Не прыгай!.. Но 100 рублей тогда ему никто не даст. Одним словом: жабы в воду…

Гена подошел к 18-метровой мачте и стал подниматься по лестнице. Он не обратил внимания на то, что тонкая трубообразная осветительная вышка установлена без растяжек. Лишь оказавшись на верхней площадке, почувствовал, что мачта колеблется от наименьшего его движения. Внизу прямо под ним — маленькая кучка картонных ящиков, обтянутых брезентом. А вокруг гудит стадион… «Они же ничего не понимают», — почему-то подумал Гена.

Он перелез через поручни, еще раз взглянул на место приземления и уверенно оттолкнулся вперед. Этот толчок давал ему возможность сохранить горизонтальное положение во время полета, с какой бы высоты он не прыгал.

В следующее мгновение Гена сделал отмашку рукой, чтобы перевернуться спиной вниз (именно этот момент зафиксировал местный фотограф). Летел Гена, как всегда — расслаблено ожидая мягкого удара-приземления. Он был уверен, что попадает на страховку. Он не знал, что вышка, качнувшись во время толчка, поддала его на несколько сантиметров вперед. Эти несколько сантиметров в конце траектории превратились в роковые два метра.

Гена перелетел страховку и упал на влажную землю прямо у ног своего товарища. Радостно возбужденный стадион по-прежнему гудел, слабо понимая, что происходит. Но Гена уже этого не слышал.

Он полетел дальше. Это была смерть. Настоящая. Но клиническая.

Гена ликовал. Было такое ощущение, будто ты пытаешься набрать полную грудь воздуха, но твой вдох длится бесконечно. Гена задыхался от восторга, вдыхая опять и опять. И никакого выдоха. И так — без конца.

Он почувствовал, что вот, наконец, исполнились все его мечты, вот чего он желал больше всего на свете, к чему стремился. Все было так ярко и сильно, как не бывает в жизни. Видимо, поэтому живые не могут понять мертвых.

Гена почувствовал себя частицей какой-то великой общности, где все любят его так, как не любили даже родители. Здесь было все для него. Он кричит на всю Вселенную от ликования. Здесь нет земли и неба. Нет верха и низа. Здесь все другое. Только полет. И ликование. И все так хорошо! ТОЛЬКО ХОРОШО! Просто летишь, и все.

— Человеческий язык не приспособлен к тому, чтобы описывать это, — сказал мне Гена и улыбнулся, — все наши эмоции не могут передать и тысячной доли того света, тех красок, той голубизны, которая там.

Полет длился вечность, но он не надоедал Гене. Наоборот — хотелось еще и еще, дальше и дальше.

И вдруг — все кончилось. Гена повис в каком-то пространстве. Это было совершенно новое и очень неприятное чувство. Он никогда не ощущал ничего подобного, потому что помнил только полет, счастье и ликование.

И вдруг эта остановка. Гена забеспокоился. Потом его охватил ужас и невероятное желание полететь опять. «Где же полет? Почему я не лечу!?» — закричал он.

Но он не мог сдвинуться с места.

И вдруг прозвучал голос:

— Геночка, а ведь ты не всегда летал. У тебя же была другая жизнь. Ты помнишь?

Гена замотал головой, озираясь по сторонам, но никого не мог увидеть.

«Какая еще жизнь? Я ведь всегда был только здесь… летал…» — подумал Гена и вдруг понял, что у него действительно была какая-то другая жизнь. Он не помнил подробностей, но одна только мысль о какой-то другой жизни почему-то показалась ему ужасающей.

— Вспомни, вспомни же! — мягко предложил ему Голос.

Гена попытался, но ничего не мог вспомнить. Он так напрягся, что струи пота потекли по его лицу, а череп затрещал. И вдруг чья-то заботливая рука обтерла его лицо.

— Кто Это? — Гена быстро оглянулся.

Рядом не было никого.

В этот миг он увидел большой, залитый солнцем спортивный зал. На матах кувыркались дети в кимоно… Тренировка!

— Вспомнил!!! Я тренировал детей! Я был тренером!

— Молодец, Геночка! А еще чем ты занимался? Вспомни еще что-нибудь.

Гена опять облился холодным потом. Ему казалось, что прошла вечность адских мучений, пока он вспомнил баню, даже не баню…

— Я собирался пойти в баню…

— Отчего же не пошел? — поинтересовался Голос.

— Были какие-то дела…

— А что за дела? Вспомни, Геночка.

Гена попытался вспомнить, из-за чего он не пошел в баню. Череп раскалывался на части, но он так ничего и не вспомнил.

— Не помню… — простонал Гена.

— Видишь, дорогой, в баню ты не пошел, а из-за чего, даже не помнишь. Потому что дела твои были ничтожны. И жизнь свою ты не можешь вспомнить, потому что она была ничтожна. Вот так, Геночка. Но ты должен кое-что вспомнить. Я тебе помогу…

В тот же миг Гена очутился в квартире Юры, своего друга детства. Юрина бабушка уронила в комнате 20-копеечную монету, и Юра с Геной ползали по полу в поисках этой монеты. Гена первым нашел ее под батареей и незаметно зажал в ладони. В его воображении мгновенно всплыло мороженое пломбир в стаканчике по 15 копеек. А если еще пару копеек добавить, то можно купить шоколадное на палочке. Но бабушка заметила, что Гена нашел монету, и когда Гена попытался сделать вид, что продолжает интенсивные поиски, она сказала:

— Ты же уже нашел денежку, Гена!

Гена чуть не сгорел со стыда.

— Я как раз хотел отдать… — пробормотал Гена, и ему захотелось побыстрее убежать из этой квартиры. Но эта сцена почему-то застыла в кульминации Гениного позора, как будто кто-то нажал кнопку «пауза» на видеомагнитофоне. Гена ждал, когда же опять нажмут кнопку «плей», и он убежит на улицу. Но ничего не происходило.

Вдруг пошла другая сцена. Гостиница «Украина» в Симферополе. Гена вышел из лифта и вдруг увидел на перилах лестницы бутылку шампанского. Ему так захотелось этого шампанского! Гена решительно двинулся к бутылке и тут заметил какого-то парня, очевидно, владельца бутылки. Гена изобразил искреннюю радость и обратился к нему:

— Тебя зовут… э-э-э…

— Коля.

— Точно, Коля! Тебя девчонки искали! Лена и Юля в баре внизу, ты видел их? Юля хотела с тобой познакомиться. Ты ей очень понравился. Они меня послали тебя найти.

— Меня? Я им понравился?

У Коли было такое доброе, искреннее и наивное лицо! Он так разволновался и обрадовался, что понравился какой-то девчонке.

— Ты езжай вниз, забери их, а я вас здесь подожду. Скажи им, что у тебя есть бутылка шампанского.

— Хорошо, я поехал, — согласился Коля, — а ты жди нас. Посмотри за бутылкой.

— Не волнуйся, возвращайтесь скорее.

«Какой же я великий актер!» — подумал Гена, забрал бутылку и пошел в свой номер. Он захлебывался шампанским и успехом своей гениальной импровизации.

Гена увидел лицо того обманутого Коли. Доброе и искреннее. А Гена его так подло обманул и обворовал. Муки совести жгли его адским огнем, и некуда было бежать.

И снова кто-то нажал на «паузу» в самый кульминационный момент.

И опять новая картина. Это был автобус, в котором он щупал какую-то женщину, а она обернулась и посмотрела на него. «Пауза». Потом какой-то старшеклассник остановил его и забрал все деньги. Гена тогда уже ходил на карате, но испугался и безропотно отдал ему все. Он шел и плакал от стыда за свою трусость. «Пауза».

Эпизод шел за эпизодом, и каждый останавливался на своей кульминации. Стыд полыхал, как пожар, в центре которого горел сам Гена. Новые и новые воспоминания приходили сюда, в самую середину пламени. На Гене, как бы одновременно, возгорелся весь позор его жизни. Но в жизни можно было куда-то убежать, во всяком случае, попробовать не думать об этом, забыть. Здесь же все было по-другому: будто после недельного запоя ты просыпаешься в чужой постели рядом с женщиной, страшной и дурно пахнущей, но не можешь вскочить, натянуть штаны и убежать. И этот ад длится бесконечно…

И вдруг Гена услышал Голос:

— А ты, Геночка, думал, что ад — это черти с котлами? Нет, дорогой, ад — это и есть твои воспоминания. Помнишь, ты говорил, что после смерти предпочитаешь сожжение в крематории, потому что не хочешь, чтобы в земле тебя черви точили?

Гена увидел большой зал крематория. Посреди зала стоял гроб. Звучала классическая музыка, вокруг гроба стояли люди в черном. Все женщины очень красивые, но Гена их не знал. Мужчин он также не мог узнать. Вдруг Гена понял, что в гробе лежит он сам. Гена Островитянин. В следующее мгновение он уже почувствовал всем телом прикосновение чистой холодной рубашки и костюма. Он смотрел на всех из гроба и боялся, что кто-то заметит, что он живой. Потом попробовал легонько пошевелить пальцем. Но не смог. Его тело было мертвым.

— Видишь, Геночка, — прозвучал Голос, — не можешь ни бровью пошевелить, ни глазом моргнуть.

— Почему они меня погребают? Они что, рехнулись?! Они что, не видят, что я живой?! Зачем они включили эту классическую музыку?! Идиоты! Я живой!!!

— Да, Геночка, ты живой. И сейчас я тебе покажу, что такое твой ад. Тебя просто сожгут, и ты будешь ощущать, как плавится твой спинной мозг, но ничего не сможешь поделать. А потом ты будешь воплощаться в каждого человека, сжигаемого в этой печи. И каждый раз ты будешь сгорать сам. И этому не будет конца.

Вдруг Гена почувствовал, как гроб опускается вниз. Слышал музыку, и с каждым ее классическим тактом становилось все теплее. Он почувствовал еще только легкое потепление, и непередаваемый ужас охватил его сущность. Гена закричал так безумно, издал такой вопль, что никто и никогда в мире еще не слышал более отчаянной мольбы о помиловании.

Вдруг кто-то наклонился над ним, быстро схватил его за грудки, выхватил из адского пламени и, словно кусок тряпки, швырнул на кровать. Гена открыл глаза и увидел спину своего спасителя, идущего к белой двери. Двери отворились. Гена ожидал, что Он сейчас обернется, но тот вышел, не повернув головы.

Гена закрыл глаза. Он подумал, что сможет теперь опять полететь. Но полет закончился. Гена осторожно открыл глаза и осмотрелся. Посреди палаты он увидел отца. Тот мыл пол. «Какой он худой», — подумал Гена. Отец почти ничего не ел все эти три недели, пока Гена находился в коме.

«Где это я? Что произошло?»

Гене почему-то было спокойно и смешно. После всего, что он увидел там, за гранью жизни, эта жизнь показалась ему каким-то комедийным спектаклем.

От удара о землю Гена разлетелся по косточкам, оторвались внутренние органы. Но позвоночник, к счастью, остался целым. К нему-то все постепенно и приросло опять.

***

Поезд остановился на какой-то станции, и я прочитал — «Раздельное». И вдруг вспомнил рассказ Островитянина. Вышел на платформу и спросил у девушки, торгующей мороженым.

— У вас был в городе такой случай, что каскадер разбился?

— Да, — ответила она, — он прыгал с вышки на стадионе. И, кажется, умер в больнице…

— Нет, он не умер, — сказал я. Глаза девушки радостно засветились:

— Не умер?!

Поезд тронулся, и я поспешил в вагон.

— Да, он вернулся к жизни.

***

Самого Гену я встретил в Киеве пару дней назад. Мы не виделись лет шесть. Он приехал из Феодосии продвигать свой театр. Сегодня он тренирует детей, зарегистрировал Детский трюковой театр и готовит каскадерское представление «Штурм Феодосии гетманом Сагайдачным» на крепостных стенах города (Сагайдачный дважды брал Феодосию). Занимается мануальной терапией, массажем, танцует по вечерам (это лучшая профилактика от всех болезней) и поет песни Шаляпина.

— Что написать о тебе сейчас? — спросил я.

— Напиши, что я зажигаю звезды…

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду… мне нужны деньги для постановки.

— Давай я сделаю тебе рекламу в «ВВ». Мы газета №2 в Украине. — Дай свой телефон.

— Ну, давай: 8095…, Геннадий.

середа, Березень 26, 2008 в 16:31